Герберт Ницш: За пределами возможного

В продолжение темы о знаменитом фридайвере, предлагаю свой перевод интервью, которое Герберт Ницш (Herbert Nitsch) дал журналу Red Bulletin, через год после трагедии…

 

Герберт Ницш – лучший фридайвер, которого когда-либо видел мир. Человек, который мог задержать дыхание на 10 минут и нырнуть глубже 200 метров в океан. Вопреки медицинским рекомендациям он попытался побить собственный мировой рекорд. То, что в итоге произошло – беспрецедентно.


Герберт Ницш, 42-летний пилот из Австрии в общей сложности установил 31 рекорд в различных фридайверских дисциплинах. Он действующий рекордсмен мира в самой жёсткой и самой опасной дисциплине этого вида спорта – No Limits (погружение без ограничений), в которой фридайвер погружается максимально глубоко в воду на одном дыхании с помощью специальных ускоряющих приспособлений и на спуске, и на подъёме. В 2006 году Ницш установил рекорд в 183 метра, год спустя он улучшил свой результат до 214 метров глубины. 6 июня прошлого года, ныряя недалеко от берега греческого острова Санторини, Герберт запланировал «побить» собственный рекорд и донырнуть до таблички с числом 244 метра. Доктора не советовали Герберту рисковать, утверждая, что нырнуть настолько глубоко невозможно для человека. В этом интервью спортсмен вспоминает день своего триумфа и трагедии.

— Что последнее вы помните об этом погружении?
— Я не могу сказать, что помню, с полной уверенностью. Десятки раз мы просматривали видео материалы того дня, поэтому мои собственные воспоминания перепутаны с тем, что я видел в записи. Важно то, что мы можем сказать с некоторой уверенностью, как именно произошёл несчастный случай. И это то, чего не случалось никогда прежде.

— Что произошло в течение тех четырёх минут, которые вы провели под водой?
— Я погрузился на 244 метра, как и было запланировано. На обратном пути, на глубине примерно 100 метров, я потерял сознание. Если бы я сделал то, что планировал с самого начала, а именно, отцепился от слэда и медленно самостоятельно поднялся, а затем провёл одну минуту на глубине 10 метров, то ничего бы не произошло. Но я получил блэкаут, из-за азотного наркоза (повышенное содержание азота в крови и тканях из-за изменения давления).  Доктора полагают, что потерю сознания вызвали пузырьки азота, образовавшиеся в тканях и крови. В любом случае, я был без сознания и поднялся к 10 метрам слишком быстро. Слэд остановился автоматически, я был привязан к нему, и меня вытащили из воды страхующие дайверы, так как увидели, что я нахожусь без сознания.

— На видео мы видели, что как только вы появились на поверхности и пришли в себя, тут же снова нырнули в воду. Зачем вы это сделали?
Я захватил с собой баллон с чистым кислородом и вернулся вниз к 10 метрам, чтобы пройти декомпрессию. То, что ты должен пройти декомпрессию, если происходит что-то не то, так же крепко сидит в голове фридайвера, как и дайвера, так что я делал это подсознательно. На самом деле, я не могу ничего помнить о тех нескольких минутах.

— С медицинской точки зрения у вас, вероятно, был инсульт, не так ли?
Многократный инсульт. Воздух – это 20% кислорода и 80% азота. Если коротко, то во время погружения кислород в крови расходуется, а азот сжимается. Когда поднимаешься на поверхность слишком быстро, азот снова расширяется, почти взрываясь. Происходит то же самое, что и с пробкой от шампанского, когда пузырьки напитка практически выбивают её. Маленькие пузырьки азота, которые сформировались, когда я поднялся на поверхность, стали причиной серии инсультов.

— Какие повреждения это вызвало и насколько серьезны они?
— Были затронуты несколько отделов головного мозга. К счастью, главным образом, нижние, в задней части головы, а не лобные – те, где расположены черты индивидуальности человека. Так что, даже если сейчас я далёк до того человека, которым когда-то был, то, что касается, моей индивидуальности и характера, я всё тот же самый Герберт Ницш. Изменения коснулись лишь внешних моих проявлений.


— Типичными признаками инсульта являются такие проблемы как потеря памяти, трудность в подборе нужных слов, различные неврологические расстройства. Проявилось ли что-то из этого списка в вашем случае?
— Да, мне пришлось познакомиться с этими расстройствами. Но я научился довольно быстро и точно подбирать другие слова на замену тем, которые не могу вспомнить. Если вы зададите мне вопрос с двумя частями, скорее всего, я отвечу лишь на первую, забыв о второй. Совсем недавно я случайно вспомнил пароль от своего компьютера. И имена! Я забыл почти все имена. Я бы оказался в затруднительном положении, если бы не отметил в телефоне напротив имени человека его должность в компании.

— Герберт, как вы себя чувствуете в физическом плане? Ваши движения приходят в норму?
— Я уже совершаю прогулки на своих собственных ногах, без использования инвалидного кресла, трости или прогулочной опоры. Это огромный прогресс, но движения всё ещё неуклюжи, будто я сделан из дерева. И если я не концентрируюсь, то моя правая нога начинает трястись, как будто что-то просто прицеплено к моему бедру. А если я пытаюсь бежать, то это выглядит ещё более забавным, примерно как смесь гусиной походки с ламбадой.

11— Ваша речь почти нормализовалась, и это очень заметно.
— Если я пытаюсь говорить быстро или какие-то сложные слова, то это не всегда получается идеально. Есть ощущение, что это слишком быстро для моего языка, а точнее, слишком быстро для проводимости нервных окончаний между моим мозгом и моим языком. Такие попытки заканчиваются тем, что кажется, будто я немного пьян и от того говорю нечленораздельно. Странно, но английский язык возвращается ко мне намного быстрее, чем родной немецкий. Я понятия не имею, почему! Да и вообще, правая сторона моего тела всё ещё очень ограничена в действиях.

— Вы же правша?
— Да, правша. Но сейчас, если бы я попытался налить из чайника в чашку чай правой рукой, получился бы огромный беспорядок. Мне пришлось учиться писать левой рукой, хотя бы ради того, чтобы иметь возможность ставить свою подпись. Когда я пишу правой рукой, мой почерк похож на почерк ученика начальной школы, который хочет казаться взрослым. Я всегда начинаю чистить зубы, держа щётку в правой руке, чтобы дать ей возможность попрактиковаться, когда рука слишком устаёт, я переключаюсь на левую руку.

— Значит, вы полностью осознаете свои физические аномалии?
— Еще бы, в полной мере, как впрочем и то как плохо у меня с памятью! Я могу видеть, слышать, и чувствовать все с полной ясностью, но порой не могу вспомнить имя человека, с которым знаком в течении многих лет. Это создает большие неудобства. Однажды я спросил девушку, которая помогла мне выйти, знакомы ли мы. В лучшем случае можно относиться к своей беспомощности с юмором. В худшем, этого было бы достаточно, чтобы свести вас с ума.

— У вас был огромный успех. Что чувствуете вы сейчас?
— Время от времени мне бывает очень грустно, а порой я благодарен. Грустно, потому что мое теперешнее состояние удручает, ну а благодарен… только так я могу продолжать жить и работать над собой.

— Прошло уже больше девяти месяцев с момента трагедии. Намного ли улучшилось ваше состояние?
— Со временем мое состояние улучшается, но впереди еще длинный путь.

— Как проходит ваша реабилитация?
— Я очень много занимаюсь над собой, например, делаю упражнения для равновесия, стоя на одной ноге или дома читаю книгу вслух, чтобы улучшить произношение. Недавно я прошел реабилитацию в больнице Майдлинг в Вене, хоть эта больница и не специализируется на таких пациентах как я.

— В чем именно заключается ваше лечение?
— В основном, лечение ничем не отличается от реабилитации 75-летнего потерпевшего от инсульта, который весил 100 кг и никогда в жизни не занимался спортом.
Вы строите маленькие башенки из разноцветных деревянных кубиков, и знаете, что это очень не просто. Ваши движения неуклюжи и блоки постоянно падают со стола — и что просто убивает — вещи, которые так легко сделать, вам не под силу. Это унизительно. Иногда, вы думаете, что пациенты, у которых совсем все плохо с головой, расторопнее вас.

— Как на счет отчаяния, страха или гнева?
— Никакой злости нет. Лишь капля страха и море отчаяния. Его так много, что вы даже не можете себе представить. Особенно вначале когда я остался в клинике, в Греции, с последующей реабилитацией в Германии. Из моего тела выходили трубки в местах, где не должно было быть отверстий. Я слышал как перешептывались обо мне врачи и медсестры. Слышал то что не хотел бы никогда услышать. Было невероятно страшно. Я думал, что если все так плохо, то лучше бы все это закончилось сейчас.

— Можете ли вы по подробнее рассказать, о чем вы думали тогда?
— Я сидел в своем инвалидном кресле на балконе в реабилитационном центре, посмотрел вниз и подумал: «Падение со второго этажа. Этим можно лишь добавить себе боли. Внизу земля, а не тротуар, а значит шансы на выживание высоки». У меня есть хороший друг, хирург-травматолог. Однажды она рассказывала мне о людях, которые в результате неудачных попыток покончить с собой, выглядели также как и я. Поэтому я решил не рисковать и отложил, пока не вернусь в Вену. Ведь, в конце концов, я живу на 26-ом этаже.

18.330.265— И как же вы перестали думать об этом, Герберт?
— Многое улучшилось с тех пор. И я дал обещание отцу.

— Значит жажда жизни для вас фактически вопрос самодисциплины, осталось ли в ней место для жалости к себе?
— Да, это так. Моя жизнь теперь это тренировочный лагерь. Если я говорю по телефону, я хожу взад и вперед, практикуя ходьбу. Если нужно иду в магазин за покупками. Я снова выхожу по вечерам на прогулку, раньше я это делал для удовольствия, теперь же это стало частью моей учебной программы. Я должен был доказать себе, что я могу сделать это.

— Что говорят врачи, есть ли вещи, которые вы никогда не будете в состоянии сделать еще раз?
— Врачи? Забудьте о них. Если знать их первоначальные прогнозы, то можно сказать, что это чудо, что я вообще с вами разговариваю. Я думаю, что тот, кто ничего не знает об моей травме, не может оценить последствия.

— Будете ли вы когда-нибудь нырять снова?
— Я уже нырял в один из последних теплых осенних дней в конце сентября в озере неподалеку Вены. И хоть глубина не превышала 4 метра , мне понравилось. Ничего не может случиться с вами если вы в воде: вы не можете упасть, вы не можете навредить себе. Я действительно наслаждался плаванием. И это погружение прошло намного лучше, чем я ожидал, с технической точки зрения. Я не знаю, возможно это выглядело как будто я плыву по собачьи. Не было согласования между моей правой рукой и ногой, но я все же плыл быстрее, чем некоторые пловцы.

— Вы подняли планку в фридайвинге до умопомрачительных глубин, которые ранее считались невозможными для человека, делали вещи которые никто не делал до вас. Стоило ли это того?
— Стоила ли овчинка выделки, это вы хотите спросить? После всего произошедшего, скажу что нет!

— Но разве ваша карьера и успех не оправдывает последствий травмы?
— Нет, если бы я знал, что случится, я бы не сделал это. Никогда

— Думаете вы перешагнули грань доступную человеку?
— И да, и нет. Нет, потому что я всегда был гораздо осторожнее и осведомленнее об опасностях, чем все остальные. Я не был авантюристом. Мне был чужд риск. Я сделал многое для спорта, особенно когда речь идет о безопасности. Именно благодаря этому я и добился всего. Вы нечего не добьетесь в фридайвинге, если будете совершать глупые поступки.

— Так как же в конечном итоге не переусердствовать?
— Я подошел к попытке установления мирового рекорда на Санторини с массой тревожных признаков по которым не следовало приступать к попытке. Это была цепь печальных обстоятельств, закон Мерфи в чистом виде. Была плохая погода; лодка оторвалась, потому что не была закреплена должным образом; рыболовное судно зацепило наш якорь и потащило лодку; по финансовым причинам, у нас не было барокамеры; в последний момент в участии отказались партнеры. В преддверии были много организационных проблем, неожиданных проблем с властями, разногласия со спонсорами. Например, в 2 часа ночи, в ночь перед инцидентом, я должен был подписать контракт. Но думаю, что достаточно было только одной — главной неудаче не произойти что бы, все было в порядке.

— Все бумажную работу вы взяли на себя?

— Вся организационная работа на Санторини должна была лечь на плечи главного спонсора, но в последствии переговоров, соглашение не было подписано, и поэтому я должен был сделать все сам. Впрочем мне конечно помогали, к примеру мой отец, организовал весь процесс спасения.

— Насколько оправдано было заниматься организаторскими делами вместо подготовки к погружению?

— Я редко спал более четырех часов в сутки в течение нескольких недель. Да и вообще у меня был совсем другой план на Санторини, но потом в самый последний момент спонсор оставил меня в беде, потому что у нас были слишком разные взгляды на вещи с которыми я не никак не мог согласиться. Я привык к тому что на протяжении многих лет я заботился о своих делах сам. Для меня, фридайвинг никогда не был вопросом денег. Он всегда был моим хобби. Да и в конце концов это спонсоры пришли ко мне, а не я искал их.

— Правда ли, что представитель AIDA (международная федерация по подводному плаванию) был с вами на Санторини, но уехал перед попыткой установления рекорда?

— О, это не имело значения. Я даже не знал, что кто-то там приезжал. AIDA финансируется конкурентом моих спонсоров и хотел продать мой рекорд как достижение своего спонсора. Изначально мы достигли соглашения, но в последнюю минуту они пошли на попятный. Это не AIDA отвергла меня. Это я не был заинтересован в AIDA.

— Но какой-либо мировой рекорд не был бы официально признан?

— Меня это ничуть не заботило. Во-первых, есть другие организации, и во-вторых, у меня была почти дюжина компьютеров с собой для фиксации рекорда. Признание со стороны какой-либо ассоциации или кого-нибудь еще не имеет никакого значения.

— Подготовка к рекорду на Санторини была далека от идеальной, вы могли бы просто сказать: «Извините, ребята, мы должны подождать несколько дней.» Почему так не сделали?

— Там были пару десятков журналистов со всего мира, а также спонсоры. В этом отношении на меня было давление, а также в финансовом плане, потому что в конечном счете я выложил $135 000 из собственного кармана Отсрочка это означало бы увеличение затрат и падение интереса средств массовой информации. Хотя, признаюсь, мысль о переносе даты ко мне приходила и не раз.

— Что в конце концов вас заставило пойти на попытку?

— Моей конечной целью была не 800 футов (244 метра), до которых я спустился на Санторини, а 1000 футов (305 метров). Я знал что это вполне мне под силу. 800 футов были просто перевалочным пунктом, разминкой, перед главной целью. А вышло так, что мы даже близко не подошли к этой глубине.
Это все равно , что просить, Усэйна Болта пробежать 100 метров за 10 секунд. Мне не нужны были идеальные условия для этого нырка. Но в процессе погружения я думал, что мои барабанные перепонки разорвутся, и недели сильнейшей головной боли, мне обеспечены. К сожалению, я не счел важным, было ли перед погружением у меня несколько часов на сон или нет. Вероятно это и стало моей ошибкой.

— Каковы Ваши планы на будущее?
— Нужно продолжать работать над собой, физически и умственно. Большинство людей не знают, что еще до Санторини, фридайвинг занимал, пожалуй, только пять процентов от того, что я делал. Я проводил довольно много лекций. Мой опыт в качестве профессионального пилота и фридайвера охватывал многое: организация оптимизации процессов, управление рисками, антикризисное управление. Так что, только лишь нырками моя жизнь не заканчивается.
Однажды производитель саней для спуска в глубину подвел меня, тогда мой друг и я построили сани сами. Мы делали вещи, которые ранее считали невозможными, и в процессе я изучил, как работать с углеродом (карбоном) и стекловолокном. Я хотел бы использовать это умение при строительстве лодки, на которой я смог бы жить и путешествовать, читать лекции. 15-ти метровая лодка — спортивный, экономичный, экологически чистый вариант. В ней можно жить в течение многих месяцев на одних только солнечных батареях. Так же у меня есть планы относительно нового типа субмарины. Уже была дюжина мужчин, которые ступили на Луну, но только трое приблизились к глубинам океана. Так что это большой вызов для меня.

— Как же глубоко на самом деле Герберт Ницш погрузился у побережья Санторини?
— Компьютеры показывают, что я спустился до 820 футов (250 метров), другие же измерения говорят 818 футов (249 метров). Но я не хочу хвастаться, тк с моей точки зрения, мне не удалось покорить эту глубину.

— Какой рекорд в настоящее время, на ваш взгляд?
— Думаю 702 фута (214 метров). Но, по правде говоря, мне все равно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *